Брусилов
Шрифт:
Восьмой армии угрожала катастрофа…
II
Когда враг перешел на своем правом фланге Санок и прервал связь 8-й армии с тыловыми учреждениями, лишив армию питания свежими силами и боевыми припасами, штаб командующего находился в Кросно. Сюда именно и направлен был главный удар противника.
Резервов здесь не было. Кросно неминуемо должно было попасть в австрийские руки.
Брусилов приказал штабу перейти в Ржешув, а сам решил остаться
Он знал, что служба связи не сумеет достаточно быстро наладить телеграфные линии по новым направлениям, а управлять войсками на больших расстояниях возможно только с помощью телеграфа.
Так генерал объяснил штабу причину своего рискованного намерения.
Объяснение это было правдой, но не полной правдой. Брусилову нужна была не только немедленная и постоянная связь с войсками, теснимыми противником, но необходимо было самому чувствовать себя в таком же трудном положении, в каком находилась его армия. Потребность эта, где-то глубоко заложенная в его сознании, пробуждалась всегда в ответственные минуты. Она шла не от чувства и еще менее от сентиментального стремления «претерпеть заодно с людьми», Она шла от ума, от долголетнего воинского опыта: «Человек в беде острее видит».
Брусилов вызвал к аппарату начальника штаба фронта Алексеева (2).
Он не стал сетовать на создавшиеся для армии, по вине главнокомандующего, тяжкие условия. Он не ссылался на свою правоту, даже не сообщил подробностей прорыва 12-го корпуса. Его обращение к начальнику штаба фронта звучало коротко: «Надо выходить из положения, Михаил Васильевич».
И Алексеев понял командующего армией. Он знал, что если Брусилов говорит, что «надо выходить из положения», то, значит, время не терпит и положение труднее трудного. Алексеев и без напоминания чувствовал свою вину: он не сомневался и раньше в правоте Брусилова, Он не одобрял распоряжений Иванова, но по слабости характера и по давней привычке подчиняться подписался под ними.
— Вы совершенно правы,— ответил он Брусилову.— Надо спасать положение. Я доложу обо всем Николаю Иудовичу. Третью армию мы отведем от Кракова... Действуйте сообразно вашему плану...
— Наконец-то!
Брусилов прищурил свои большие светлые глаза, затуманенные усталостью. Он сидел за столом над картой, подперев тонкими пальцами высокий лоб, как сидит шахматист, обдумывая игру. Решать надо точно и быстро. За его спиною переминался адъютант. Начальник оперативного отдела вторично напоминал, что пора ехать. Шоссе в ужасном состоянии, передвигаться в автомобиле невозможно, дорога от Кросно на Ржешув открыта для противника. Кавалерийская дивизия, вызванная для заслона, еще не прибыла. Между командующим армией и наступающими австрийцами преград не существует...
Генерал поднял голову. Взгляд его снова ясен и тверд. На губах мягкая улыбка.
— Попасть в плен я бы не хотел, само собою... Но меня тревожит участь двенадцатого корпуса... Командир доносит, что у него нет сведений о двенадцатой Сибирской дивизии, отступившей на Риманов. Терять управление армией в такую минуту нельзя. Мы останемся до утра здесь. До утра мы закончим переговоры. Утром я сам поеду к двенадцатому корпусу.— И, склонясь над картой, добавил, не оборачиваясь: — Я командовал им еще в мирное время... А его
Он смолк надолго, погруженный в работу.
Кто-то за его спиной открывал и закрывал двери, сквознячок похаживал по комнате, шуршал обоями, обдувал затылок. Стучал телеграф, начальник оперативного отдела вполголоса передавал распоряжения. Другой голос, более молодой, с трудом сдерживающий тревогу, отвечал:
— Но у нас всего лишь конвойная сотня и штабная рота охраны. Ведь это же на смех! Ведь если австрийская конница разнюхает,— командующий станет ее добычей...
Брусилов улыбнулся. Он слышал все, но это не мешало его работе. В далекие времена, в Кутаисе, мальчишкой, он так же всегда на юру и всегда в какой-нибудь самой неудобной позе готовил уроки. Привычки остаются... Увеличивается только чувство ответственности.
Брусилов встал. Он худ, по-кавалерийски чуть сутулится, в движениях легок, как птица в полете.
Приказы идут по проводам: кавалерийской дивизии форсированным маршем перейти на дорогу к Кросно — Ржешув, связать 12-й корпус с 24-м.
24-му корпусу перестроить фронт с запада на юг.
8-му корпусу форсированным маршем выйти через Тухов и Пильзно — Дембицу на дорогу Ржешув — Кросно в резерв командующего.
12-му корпусу в составе трех дивизий пехоты и одной дивизии конницы удерживать фланговую позицию на восток до Кросно—Риманов, прикрывая Перемышль.
От Радко-Дмитриева получен ответ; «По приказу главнокомандующего 3-я армия начинает отход от Кракова и ее 10-й корпус повертывает фронт на юг, западнее 24-го корпуса».
Все. Ход сделан. Корпуса и дивизии не деревянные пешки — это люди, тысячи людей. Их нужно видеть, их нужно слышать, с ними нужно говорить.
— Кажется, уже светает, Василий Николаевич,— произносит вслух Брусилов.
— Точно так, ваше высокопревосходительство. Уже семь часов. Вы не изволили ложиться... прикажете приготовить постель?
Брусилов смотрит на своего адъютанта. У адъютанта заспанный вид. Он сластена, бабник, успел уже отрастить животик в свои двадцать пять лет, но все-таки он дельный малый и не трус.
— Ты хочешь, чтобы твой командующий был схвачен австрийцами в кровати? Голеньким!
— Боже упаси, Алексей Алексеевич, подхватывает шутку адъютант и ловит еще не произнесенное распоряжение:— Выслать вперед полсотню конвоя — направление Ржешув. Седлать коня вашему высокопревосходительству!
III
Отдыхал Алексей Алексеевич всего лучше на коне. Он был первоклассным кавалеристом. Сливаясь с конем в легком и свободном движении, он испытывал радость обновленного ощущения себя, своего тела.
Глядя на него в эти минуты, нельзя было не залюбоваться им и не поразиться его молодости. И Василий Николаевич, припрыгивая на своем коне, вслед за командующим, не только любовался им, но и завидовал ему.
Откуда берется у этого шестидесятилетнего старика такая неиссякаемая энергия и прыть?