Гори, гори, моя звезда...
Шрифт:
Жидким, но непрерывным потоком селяне уже текли в двери иллюзиона. Торжествуя свою мерзкую победу, иллюзионщик помахал конкуренту травяной шапочкой. Но в этот момент начались новые и неожиданные события.
Словно дождь по крыше, зацокали копыта, ударили гулкие выстрелы.
— Банда! Банда! — закричал народ, и все, кто был на площади, бросились врассыпную.
С пушечным громом, будто ярмарка отстреливалась от наступающего врага, захлопывались ставни лавчонок, подпрыгивая, катились по земле тыквы.
На
Бараньи шапки у всех были надвинуты низко-низко, лица до самых глаз укутаны то ли шарфами, то ли рушниками.
Пролетая мимо карусели, самый веселый из бандитов махнул шашкой и срубил голову деревянной лошадке.
На обезлюдевшей базарной площади скалились желтыми зубами расколотые тыквы. Визжали, тычась друг в друга, перепуганные мешки с поросятами.
Иллюзионщик, шмыгая между рядами, спасался бегством.
А в другую сторону мчался, нахлестывая лошадку, артист, и римская его тога хлопала на ветру, как белый флаг.
Третья сила, сказавшая последнее слово в споре двух искусств, проскакала табуном кентавров через площадь и оставила за собой жгуты пыли, эхо пальбы да труп единственного представителя Советской власти на ярмарке — пожилого милиционера.
Повозка с халабудой остановилась, въехав на боковую улочку Здесь было тихо и безопасно. Артист стянул с себя тогу и вдруг обнаружил, что возле брички стоит и не мигая смотрит на него все та же девчушка в больших сапогах.
— Опять ты! — улыбнулся артист. Он был польщен. — Тебе понравилось? Ты любишь театр?
— Дядичко, — сказала девчушка, — я бачу, у вас коняка, як була у моего батька… Може, это она и есть?
Артист обиделся и огорчился.
— Ничего подобного! Я ее купил у цыгана.
— А мени сдается — это наш Лыско. Отдайте его, будьте ласковы. — И девчушка нежно позвала: — Лыско! Лыско!
Лошадь и ухом не повела.
— Вот видишь, — сказал артист с облегчением. — Никакой это не Лыско. Его зовут Пегаш. Но я его называю Пегас… Н-но, Пегас!.. Н-но!.. Н-но, Пегаш!
Но лошадь не отзывалась и на эти клички.
Артист сердито хлестнул ее вожжами по пегим ребрам. Такое обращение Пегас понимал, и бричка медленно покатилась по заросшей лопухами улочке.
Тяжелое медное солнце скатилось уже к самым крышам.
Ведя под уздцы совсем приморившегося Пегаса, артист переходил от дома к дому, а девчушка в сапогах уныло и упорно следовала за ним.
В конце проулка, где уже начинались огороды, стояла хибара с выбитыми окнами и гостеприимно распахнутой дверью. Перед ней приезжий и остановился.
— Хозяин! — крикнул он зычно. — Кто хозяин? — Поскольку никто не отозвался, артист сам ответил: — Я хозяин!
Он вошел в хибару, огляделся и остался доволен своим новым
Приезжий снова вышел на улицу, начал распрягать Пегаса и вдруг вспомнил про свою преследовательницу Ну конечно! Она была тут как тут. Стояла шагах в десяти и угрюмо наблюдала за действиями артиста.
Тот забеспокоился.
— Уходи сейчас же! — сказал он суровым голосом. — Кыш!
Девчушка отодвинулась на шаг.
— Отдайте Лыска, то и уйду.
…Уже давно вместо солнца над крышами повисла луна. Искремас сидел в хибаре у окошка и с ненавистью глядел на девчушку» столбиком торчащую посреди улицы. Обоим хотелось спать.
Девушка зевнула. Зевнул и Искремас. Внезапно в его глазах, совсем уже слипавшихся, зажегся свет какой-то идеи.
— Ты что, всю ночь собираешься тут стоять? Но это же дико!.. Ну, давай, так: утром пойдем в ревком. Они разберутся, чья это лошадь. А пока заключим перемирие… Заходи в дом и спокойно спи до утра. По рукам?
— Ни, — сказала девчушка, подумав.
— Но тебе холодно! Тебе хочется спать!.. Я ведь вижу.
— Ни. Не пийду до хаты… Вы щось со мной зробите.
— Что? Что зроблю?
— Будто не знаете… Юбку на голову, тай годи… Была девка, стала баба.
Искремас даже задохнулся от возмущения.
— Ведь ты ребенок! — выкрикнул он, когда к нему вернулся дар речи. — Откуда у тебя такие мысли?..
Он отбежал от окна, но тут же возвратился.
— Стоишь? Ну и стой на здоровье…
И он уселся за стол спиной к окну.
При свете керосиновой лампы была видна только спина Искремаса, но эта спина так понятно двигалась, что девушка могла угадать каждое действие своего врага.
Вот он постукал о стол, лупя крутое яичко… Вот он запихал его в рот — видимо, целиком, потому что когда он повернулся и спросил: «У тебя, случайно, соли нету?» — щека у него была оттопырена, а голос как бы закупорен.
Не получив ответа, артист снова нагнулся к столу и повозился, разворачивая что-то.
Потом вытер жирные пальцы о волосы и опять спросил:
— Хоть ножик-то у тебя найдется? Сало порезать.
— Нема.
— Эх ты… Ну ладно. Заходи, сала поедим.
Девушка не ответила, но подошла ближе к окну.
Артист стал рвать сало зубами. Шмат был, наверное, очень большой и тугой: голова Искремаса моталась из стороны в сторону, даже лопатки шевелились.
Девушка не выдержала и двинулась к открытой двери.
Надо сказать, что никакого сала у Искремаса не было. И он давно забыл, каковы на вкус крутые яйца. Он сидел за пустым столом и делал вид, что ужинает: кусал несуществующее сало, заедал воображаемым хлебом. При этом он посматривал уголком глаза на дверь.