Играть... в тебя
Шрифт:
— Не волнуйся, все будет в целости и сохранности, — говорит Александр спокойно, лишь в глубине взгляда его — легкое удивление и усмешка. Надо же, а он не настолько ледяной, как могло бы показаться сначала… Чувствуется, что в этом мужчине — скрытый бешеный огонь. Бр-р-р… Мне что-то прямо жаль его жену… Рядом с таким дышать тяжело, а она замуж вышла… Как согласилась, интересно?
Мы проходим в дом.
— Проходите, — я ставлю карабин у двери, — у меня есть пирог. Мясной. Хотите? Дед скоро будет. И
Мужчины переглядываются.
И затем отец Савы говорит задумчиво:
— Знаешь… Я зря переживал. Хороший выбор.
— Определенно. У мелкого внезапно обнаружился вкус, — кивает Александр.
А я, сдерживая тяжелый вздох, иду греть чай.
Прямо вот даже генетический тест делать не надо. Все на лицах, как говорится. И в повадках. У всех четверых.
Бедные их женщины…
И я…
44. Сава. У нас купец
— А с этими что делать? — Богдаха, уже утрамбовав меня в тачку и бдительно перекрыв пути отхода, словно опасаясь, что я, как полнейший дебил, сейчас выскочу из нее и гребаным зайцем впереди тачки побегу к моей Птичке, кивает на аккуратно сложенных в большой навороченный "Хаммер" браконьеров. Их оружие тоже аккуратно сложено у нас в багажник, потому что дед любит порядок и учет. И мы именно этими вещами и занимались как раз, когда позвонила моя девочка и сообщила спокойным, обыденным даже тоном, что на нее попытались напасть какие-то уебки!!!
Ох, мать твою!
Да меня кроет сейчас так, что опасения Богдахи могут и оправдаться!
Побегу, блядь, впереди вездехода!
И первым доберусь, клянусь!
Пока мы тут за браконьерами охотились, какие-то твари мою девочку… Твари!
— Тихо, — поймав мой стеклянный взгляд, Богдаха на всякий случай цепляет покрепче за рукав, не позволяя дернуться. Он умеет так хватать, что хер вывернешься. Знаем, проходили. Урод. И никакой он не родственник, блядь, нихера похожего! Седьмая вода на киселе, а все туда же!
Я еще эту внезапную тему родства с папашей проясню, когда он из своего очередного загула-охоты выползет. Настя ему опять по мордасам зарядит, он и вернется. Злой и бешеный.
И мне его нихера не жаль будет, вот!
Потому что нечего такие вещи скрывать от сына! Младшего! Сандр-то, сто процентов, в курсе. Это я, блядь, принц в изгнании, которому ничего никогда не сообщается!
Злоба моя трансформируется в новое русло, и, по крайней мере, теперь я могу чуток мыслить.
— Оставим тут пока, — решает дед, садясь в машину и заводя ее с ключа.
Прошлый век!
Но скачет этот прошлый век по местным буеракам так, что "Хаммер" браконьеров мы сделали, как стоячих.
— А не сожрут? — Богдан
— Нет, я их закрыл, — спокойно отвечает дед, — и окно оставил для проветривания. До полиции долежат. Главное, чтоб не развязались, да не вылезли… Тогда могут и сожрать…
— Да пусть жрут, блядь! — бешусь я, — выживают сильнейшие! Они же приехали на медведей охотиться? Вот пусть и попробуют! С голыми руками! Как наши предки!
Богдаха вздыхает, но ничего не говорит, переглядывается с дедом в зеркало заднего вида.
И есть в этом что-то оскорбительное.
Словно я — мелкий пиздюк, который несет хрен знает, что. И надо просто его прощать и не обращать внимания на его слова.
Детский лепет, типа.
Обидно!
Я хочу что-то сказать, но не нахожу от обиды и злости, что. Под руку лезет здоровенная мохнатая башка волка, носящего смешную кличку Жучок.
Машинально глажу, и он неожиданно облизывает мне лицо.
Родственная душа. Чует, что я за его хозяйку переживаю, места себе не нахожу.
Мы тут, а она там одна, маленькая, хрупкая, беззащитная!
И этот еще, старый черт!
“Не отпускай их”!
“Внимательней там”!
Да она малышка совсем! Что значит, “не отпускай”?
Невольно сильнее цепляюсь за густую шерсть Жучка, и машину подбрасывает на ухабах.
Богдаха что-то сосредоточенно читает с экрана телефона, хмурится.
— Че там? — спрашиваю я.
— Блядь… — шепотом матерится он, и дед тут же высказывается:
— Рты вымою с хлоркой, вашу мать! Пиздюки мелкие! Материться они мне тут будут!
— А себе? — хамлю я, не сдержавшись.
Понятно, что это — единственный родственник Оли моей, и понятно, что первое впечатление не переделать потом, но он не прав.
Он свою внучку не бережет!
— А мне не такие свистуны замечания делали.
— Плохо, значит, делали… — бормочу я, отворачиваясь.
Дед хмуро посматривает на меня, потом на задумчивого Богдаху, а после неожиданно примирительно говорит:
— Олька стрелять научилась раньше, чем говорить, и знает, где у меня оружие. А Кеша не даст ее в обиду.
— Все равно! — срывает меня, — а если они вашего медведя пристрелят все же? А ее… А ее…
Тут у меня не то, что язык не поворачивается, но даже в головы слова отказываются залетать. Потому что не может быть ничего плохого с моей Птичкой! Только не теперь, когда я ее нашел! И когда понял все про нее и про себя!
— Не пристрелят, — дед спокоен, — Олька их с дерева не спустит, и за стволы не даст взяться. Сомневаюсь, что они у них вообще с собой, эти стволы… Но ты прав, надо торопиться. Держитесь.