Играть... в тебя
Шрифт:
— Так женись опять, — легкомысленно пожимаю я плечами и получаю от отца на редкость жесткий взгляд, сигнализирующий: “Не зарывайся, щенок”. Добавляю, несмотря ни на что, смягчая, — на Насте.
— Тебя не спросил… — бормочет отец, отворачиваясь.
— Слушай, я не понимаю, — начинаю я, пользуясь тем, что разговор у нас тут такой задушевный. И не важно, что меня на этот разговор силой привезли практически. Верней, настойчиво порекомендовали приехать.
— Закрыли тему, — обрывает отец, —
— Окей, — скалюсь я, — тогда и моя жизнь — не твое дело.
— То есть, тебя устраивает жить там, в бараке? И работать барменом?
— Меня все устраивает. Сам сказал, чтоб я валил. Я и свалил. Какие вопросы?
Отец досадливо морщится, а я понимаю, что он давно уже пожалел о тех своих опрометчивых словах, которые рявкнул, когда мы с Олей приехали в его дом после нашего побега.
И теперь рад бы все вернуть, но мы так радостно ускакали в свою норку, взявшись за руки, что даже не обернулись проверить реакцию старшего поколения на исполнение их приказов.
— Слушай… Сядь.
Сажусь.
Отец тушит сигарету, подается вперед, смотрит на меня:
— Давай серьезно. Ну сколько это может продолжаться? Ты — Симонов. Живешь в хрущебе. Работаешь по ночам в шалманах. Днем убиваешься на парах. Нет, я, конечно, рад. что ты взялся за учебу… Но к чему такая жертвенность? Для чего?
— Ты не понимаешь, пап, — я тоже максимально откровенен, — Симонов — это не мой выбор. И в нем меня пока что нет. Как тебя не было, когда ты забрал дело нашего деда. На тебя тоже смотрели, как на сына Симонова. Тебе это нравилось?
По глазам отца и мимолетной гримасе понимаю, что верный тон выбрал. И правильное направление разговора.
— Но у тебя не было выбора, да? Тогда нельзя было по-другому. Скажи, в какой момент ты стал не сыном Симонова, а Сим-Симом? Ты почувствовал, что ты… Ну, не знаю… Свободен?
— Да, — медленно кивает отец.
— Я тоже это чувствую. Я свободен. У меня есть маленькая квартирка и самая офигенная девушка на свете. И все, что вокруг нас, только наше, понимаешь? Наше.
Отец молчит, долго, изучает меня пристально. И усмехается:
— А ты сложнее, чем твой брат, надо же… И вырос… Когда только? Я и не заметил…
— Занят был, — пожимаю я плечами, — то свадьба, то развод, то опять свадьба… Ой!
Это отец дотягивается и дает мне подзатыльник.
— Не лезь в это!
— Да я-то не лезу… — бормочу примирительно, — но вот Насте надоест же когда-нибудь… Все-все! Не лезу!
— Ладно… — выдыхает отец, — на свадьбу-то позовешь? И Никифор, вон, интересуется, когда ты собираешься его внучку делать честной женщиной.
— Позову. Мы пока не торопимся.
— Смотри… А то Ольке надоест когда-нибудь…
Блядь, тоже мне, психолог! Фразы мне мои
Знал бы он, что я Ольку готов хоть завтра в ЗАГС утащить! Она не хочет!
— Не лезь в это! — не остаюсь я в долгу.
— Щенок. Вырос. Ладно. Но барменом-то зачем? У меня есть место в компании… Не директор, не вскидывайся! Просто менеджер. Посмотришь, погрузишься в работу… Поймешь ее изнутри. Мне нужны родные люди на местах, понимаешь? Те, на кого могу положиться…
— Богдаху из столицы вызови.
— Пока не могу. У него там последняя гастроль. Обещал мне.
Молчу.
Отец искренен сейчас. И помощь ему реально не помешает… А мне… Честно говоря, меня подзаебало работать барменом. Не мое это, хоть и выучился. Опять же, работа ночная, с Олькой редко вижусь.
Ночами не спим вообще.
— Но мне учиться надо.
— Уладим. Поможешь? Там участок такой. Непростой.
— Хорошо.
После разговора мы еще сидим полчаса, мирно курим, общаемся. И я ловлю себя на том, что отец изменился, и с ним теперь можно находить общий язык. Или это я изменился?
После я еду домой, захожу в нашу маленькую квартиру, где все наше.
И обнимаю свою Птичку. Мою девочку, самую офигенную на свете, когда-то по доброте душевной решившую помочь тому, кто, казалось бы, ни в какой помощи не нуждался.
А, оказалось, что нуждался.
P.P.S
— Привет, бабуль.
Я глажу теплый, нагретый за яркое южное утро мрамор памятника, улыбаюсь в ответ на нежную улыбку совсем молодой бабули на фотографии.
— Мамуля, привет, папочка, здравствуй.
Сажусь на лавочку у могил, смотрю на родные лица. И, как всегда, слезы на глазах.
Это легкие слезы, спокойные. Все отболело у меня, все давно уже прошло.
И снов, где я прощаюсь с мамой и папой во дворе, перед их роковой поездкой, снов, после которых мне отчаянно не хотелось просыпаться, больше нет.
И, наверно, это хорошо?
Мне сейчас в реальности так хорошо, так светло, что они, мои близкие ушедшие люди, глядя с небес, явно радуются за меня. И помогают.
— У меня все хорошо, — начинаю я рассказывать, — помните моего парня, Саву? Он сейчас здесь, дома, у дедушки. Они с утра поехали проверять сигнал, а я, вот, сюда. Они все еще ругаются, но, мне кажется, уже любят друг друга… Дедушка вчера Саву даже в бане парил… А это знак, вы же помните?
Улыбаюсь, вспомнив, насколько красным выскочил Сава из бани. Как матерился, обливаясь ледяной водой в летнем душе.
Как прыгал вокруг него Жучок.
И как усмехался дедушка, глядя на распаренного Саву.