Крым
Шрифт:
Лемехов смотрел на медведя и не испытывал торжества, только мучительное непонимание мира, в котором он должен был выследить и убить огромного зверя. Опустошить лес, опустошить свою душу. В ответ за это убийство увидеть кроткую звериную позу, какая бывает у спящих беззащитных детей. Это смирение в смерти. Этот малый золотой листик, при взгляде на который хотелось рыдать.
Собаки вились вокруг медведя, скулили, тонко взвизгивали, боясь приблизиться.
– Мы, Константиныч, шкуру сымем, скорняку отдадим. Тебе память. А за мясом мужиков из деревни пришлю. Тебе спасибо скажут.
Лемехов
Они перевернули зверя на спину, орудовали ножами, проводя хрустящие линии от горла к паху, делали кольцевые надрезы на лапах. С треском сволакивали шкуру, ударяя в мездру кулаками, рассекая лезвиями тугие пленки. Казалось, они стаскивают с упавшего человека шубу, тот не дается, протестует, а его грубо раздевают.
Шкуру содрали и расстелили на траве, мездрой вверх. Мездра была бело-розовой, в красных прожилках, отороченная жестким мехом. Сам же медведь, липкий, красный, с литыми мускулами, был похож на окровавленного человека. На его голове с обрезанными губами блестели клыки, чернели выпуклые, полные слез глаза. Казалось, он хохочет и одновременно плачет.
Макарыч рассек медведю брюхо, вывалил кишки, извлек сердце и печень. Положил на траву, и они казались двумя мокрыми темно-коричневыми валунами. Лемехов видел, как Макарыч окровавленными руками устало отирает со лба пот. От медведя исходил парной дух, какой бывает на мясных прилавках. Собаки крутились у туши, опьянев от крови. Мужик с лиловой губой отгонял их ногами.
– Пошли обмывать добычу! – Макарыч завернул сердце и печень в клеенку, погрузил в мешок. Они двинулись через лес к дороге.
Вечером в избе было дымно. Макарыч ставил на стол огромную сковородку с жареной медвежьей печенью. Наливал в стаканы водку.
– Ты, Константиныч, настоящий стрелок, – пьяно гудел Макарыч. – Много тут всяких быват, генералы, депутаты. Так себе охотники, скажу я тебе. А ты, Константиныч, стрелок от Бога.
Лемехов пил водку, подхватывал вилкой куски раскаленной печени. Верхоустин смотрел на него счастливыми васильковыми глазами. Пьянея, Лемехов подумал, что это Верхоустин своим колдовством подвел под выстрел медведя. Направлял в ночи по кровавой тропе. Уложил у елового корня. Навеял вещий сон. Заронил в Лемехова мучительную мечту и обрызгал эту мечту жертвенной кровью.
Наутро прилетел вертолет и доставил Лемехова и Верхоустина в аэропорт. В дороге они почти не разговаривали. В Москве, холодно прощаясь с Верхоустиным, Лемехов решил больше с ним не встречаться.
Глава 8
Лемехов любил возвращаться в свой загородный особняк в Барвихе. После утомительных совещаний в министерствах, после поездок на заводы и полигоны в уютной машине, в сопровождении тяжеловесного джипа он мчался по Рублевке, расплескивая лиловые вспышки. Прорывался сквозь чад и рокот к Москве-реке, к реликтовым соснякам, к великолепным дворцам и усадьбам. Его дом был построен в стиле ампир. Архитектор использовал мотивы подмосковной усадьбы Суханово, где Лемехов в детстве жил вместе с мамой, в доме отдыха
У чугунных узорных ворот его приветствовал охранник:
– Здравия желаю, Евгений Константинович. За время вашего отсутствия происшествий нет.
Газон был сочный, зеленый, очищенный от палой листвы. Вдалеке белела беседка с колоннами. Кусты вокруг нее казались оранжевыми, красными и золотыми шарами. Садовник в фартуке, с секатором, снял перед ним тирольскую шляпу:
– С приездом, Евгений Константинович. Докладываю, что ваши любимые голландские георгины выкопаны и чудесно перезимуют. Розы укрыты, а уссурийский орех утеплен, и ему не страшны морозы. Загляните в оранжерею, там вас ожидает сюрприз.
– Спасибо, Валентин Лукьянович, рад вас видеть.
Лемехов прошел к дому. К стеклянному входу вели черные, чугунного литья ступени. Фронтон был украшен литыми павлинами. У входа стояли два мраморных льва. Лемехов тронул теплой рукой холодную львиную голову.
В доме было светло и чисто. Веяло свежестью просторных прибранных комнат. Его встретил миловидный пожилой служитель Филипп Филиппович, которого Лемехов называл «мажордомом».
– Заждались вас, Евгений Константинович. С прибытием. – На лице мажордома гуляла простодушная искренняя улыбка.
Лемехов, отдавая мажордому пальто, шутливо спрашивал:
– Нет ли каких известий от государыни императрицы? Здоров ли светлейший князь Остерман? И верно ли, что у баронессы фон Зигель ощенилась болонка?
– Все хорошо, Евгений Константинович. Все, слава богу, здоровы. Обед сейчас велите подать?
– Чуть погодя, Филипп Филиппович.
Ему не терпелось заглянуть в зимний сад и узнать, какой сюрприз его ожидает.
Оранжерея напоминала прозрачный кристалл. Теснились кадки с растениями. От глянцевитых листьев, тропических цветов, укутанных в мох стволов исходили испарения, туманившие стекла зимнего сада.
Лемехов, задевая плечами ветки, прошел к бассейну. В нем плавали круглые, как зеленые тазы, листья Виктории Регии. Из темной глубины всплыл цветок.
Белоснежные лепестки. Золотые тычинки, окружавшие крохотный слиток золота. Дивная звезда взошла над темной гладью бассейна, в котором промелькнул и скрылся рыбий плавник. Лемехов с восхищением смотрел на цветок. Своей целомудренной красотой и доверчивой негой он говорил о благополучии дома, о достатке и изобилии, где только и мог расцвести этот волшебный цветок Амазонки.
Среди растений, собранных стараниями садовника Филиппа Филипповича, были три дерева, которым Лемехов поклонялся. Это поклонение исходило из глубин древних верований, которые в нем тайно цвели среди рокота танковых моторов, взлета ракет, отточенной логики научных концепций. Эти тайные верования, в которых он бы никому никогда не признался, уживались с церковными службами, с бриллиантовым ликом Богородицы, оставлявшим на губах нежное тепло. Были из тех времен, когда его забытые предки поклонялись священным рощам, оплетали березы лентами, населяли леса и воды духами жизни и смерти.