Шрифт:
— Ты просматривала список пострадавших?
Это правильный вопрос, но мне стыдно за то, с какой легкостью он слетает с языка.
Алина быстро кивает и комкает простынь. Мне горько видеть ее страдания, но при этом я восхищаюсь игрой эмоций на ее лице. Она пока не научилась прятать свои чувства. Кто угодно может их прочесть: счастье, облегчение, страх и всегда усталость, глубокое изнеможение, преследующее ее изо дня в день. Редко когда встретишь во дворце кого-то столь открытого. Мне приходится напоминать себе, что пялиться
Я приношу ей в лазарет ручку и бумагу, чтобы она написала имя следопыта: Мальен Оретцев. К этому моменту я знаю его наизусть. Он единственный человек, которому она писала за время, проведенное в Малом дворце. Вместо того, чтобы отправлять ее письма, слуги приносят их мне, а я передаю их дальше. Не знаю, читает ли их Дарклинг или хранит нераспечатанными в ящике комода.
— Уверена, он в порядке, — говорю я Алине, пряча бумажку в рукав. Ее лицо вновь оживает: щеки краснеют, будто ей стыдно, что пришлось просить меня о таком. Губы поджаты — она все равно не теряет надежду. На это больно смотреть. Судя по всему, девчонка так привыкла, что ее никто не замечает, что уже не осознает, сколько эмоций она показывает другим. Я подавляю желание сказать, чтобы она была осторожней. Мне не положено давать ей советы, но время от времени я не могу сдержаться.
Перед уходом я практически силой добиваюсь разрешения убрать темные круги под ее глазами. Она долго ворчит, но, в конце концов, сдается. Я смеюсь, когда Алина плюхается на подушки с таким видом, будто я ей проповедь собралась читать. Глупышка.
Провожу рукой по ее коже. Возможно, таким способом я пытаюсь искупить свою вину. Честно слово, ничего не могу с собой поделать! Это все равно, что вытирать грязные пятна со стекла или ставить цветы в вазу — иногда мои ручки так и чешутся от желания привести ее в порядок. Кроме того, сейчас я — ее подруга. Я могу притвориться, что не предаю её по мелочи каждый день. Я могу проигнорировать бумажку с именем Оретцев, прожигающую дыру в моем рукаве.
Закончив, я оставляю Алину спорить с Целителем насчет выписки из лазарета и иду в военный зал. Дорога не близкая, потому я не отказываю себе в удовольствии пройти мимо больших, залитых солнцем окон Фабрикаторов. Сегодня у меня нет времени на визит, но я все равно могу порадовать себя мимолетным взглядом на сутулые плечи Дэвида и его каштановые волосы. Я так глубоко погрузилась в мечтания о том, как подстригу их, что, завернув за угол, чуть не врезалась в Зою.
— Куда это ты так бежишь? — спрашивает она, принюхиваясь. — Королева что, устраивает праздник?
— Вообще-то да, — сухо отвечаю я. — Но у меня есть пару секунд, если ты хочешь, чтобы я поработала над твоими глазами. Они ужасно красные.
С ее лица не так просто стереть надменное выражение, но плечи девушки напрягаются, и ей приходится приложить усилия, чтобы задрать свой прекрасный носик. Я знаю, что не должна упиваться ее горем. Еще я не должна есть две
— Сенная лихорадка, — бормочет она. — У меня аллергия на что-то в воздухе.
— Да, — киваю я, проскальзывая мимо нее. — Я слышала, что ты буквально подавилась ею.
Я давно поняла, что нельзя давать Зое оставить последнее слово за собой. Эта девчонка сыпет колкостями так же проворно, как вода течет сквозь решето. Я планировала передать письма Дарклингу через стражей, но встретила Ивана у военного зала.
— Ну что, как там наша инвалидка? — спрашивает он на выходе из Малого дворца.
— Едва ли ее можно так назвать.
— А похожа.
— Ей нужно идти на уроки фехтования у озера? Зоя сломала ей два ребра.
— Какая жалость, — бормочет мужчина.
Я выгибаю бровь.
— Вот и Дарклинг так подумал. Умоляю, скажи, что ты был там, когда он сказал Зое, что она должна покинуть Ос Альту!
— Да, я там был.
— И? — допытываюсь я, пока мы шагаем по холму к березовой роще.
Знаю-знаю, я ненасытная, но как вообще можно удержаться от такой сплетни? Иван недовольно пожимает плечами.
— Он просто объяснил, что она — легко заменима, а Старкова — нет.
Я ухмыляюсь.
— Разве тебя это не волнует?
— Нет, — резко отвечает он.
— Осторожно, Иван. Будешь так хмуриться, и даже я не смогу убрать твои морщины.
Каким-то образом ему удается нахмуриться еще больше, и я едва сдерживаюсь, чтобы не фыркнуть. Иван похож на гордого дрозда: надутого и с красным оперением. Мне ничего не стоит вывести его из себя и взъерошить ему перья. Я знаю, что он завидует каждому слову и секрету, которые мы разделяем с Дарклингом. И все же, он мне нравится. Иван презирает меня, но, впрочем, он презирает абсолютно всех.
Войдя в березовую рощу, я замечаю пару опричников на страже, скрытых в тени деревьев. Никак к ним не привыкну. У них свое братство, и они держатся в стороне от всех. Эти люди никогда не общаются с Гришами или придворными.
Когда мы, наконец, доходим до нужного места, Дарклинг как раз выходит из бани и надевает чистую рубашку. На него действительно приятно смотреть: мускулистое тело, бледная кожа с каплями пара.
Он проводит рукой по влажным волосам и подзывает меня к себе.
— Как она?
— Лучше. Попросила, чтобы ее выписали из лазарета.
— Даю согласие, — он кивает Ивану. Сердечник без лишних слов уходит выполнять задание и исчезает среди деревьев.
Дарклинг забирает свой кафтан у опричника и надевает его. Я подстраиваюсь под его шаг, и мы идем по одной из узких тропинок через рощу.
— Что еще? — спрашивает парень.
— Прошлой ночью к ней наведался аппарат и трепался о Святых и спасителях. Как я поняла, он либо пытался запугать ее до обморока, либо наскучить ей до смерти.