Примерный сын

Гонсалес-Синде Анхелес

подталкивала свою дочь смотреть фильм дальше. Мать, которой в жизни не доставало кое-чего очень важного, тем не менее, смогла придать дочери уверенность, сказав: “Давай, давай скорее! Сейчас все пройдет. Я тебя жду. Скорее!” Мультфильм закончился, и девчушка была очень рада. Она даже захлопала в ладошки, когда свирепая медведица-мать вернула себе человеческий облик, благодаря отваге дочери-принцессы. Все люди в детстве непосредственны и чистосердечны, а потом, кто знает почему, мы становимся хуже. Наблюдая за тем, как улыбающаяся

девчушка выходит из зала, я подумал – не был ли в конечном итоге ее панический страх также и дверью к огромной радости.

Я вернулся в общежитие пешком под непрекращающимся Эдинбургским дождем. Если не считать

дождя, это очень милый город. Шагая по Эдинбургу, я думал обо всех этих вещах – не выиграешь ли ты, глядя на что-то, вместо того, чтобы закрывать глаза. Конечно, у меня нет слепой матери, которая сопровождает меня. Я вспомнил Лауру и то, какой прекрасной была та ночь, проведенная с ней, когда мы шутили о пижамах, которые купим. Я чувствовал себя таким беззаботным и независимым, потому что я не боялся. Теперь я это четко понимал и сказал сам себе – хотелось бы мне всегда быть таким веселым, строить планы, придумывать что-то. Мне хотелось бы нырнуть в это приподнятое состояние точно так же, как бросаешься, очертя голову, в бассейн, поначалу боясь холодной воды, а потом – и ничего; точно так же, когда ты ставишь диск, по мере того как голос поет тебе на ухо, а гитара укачивает тебя в такт мелодии, ты чувствуешь жар и глубину. Со всей этой неразберихой со списками, подтверждениями, сбором чемоданов, обменом евро на фунты, я даже не попрощался с Лаурой. Я заглянул в мобильник, там у меня был ее телефон, сохранившийся со времен прихода эксперта и маляра, но я решил, что не стану ей звонить, но не потому, что, как известно, роуминг дорогое удовольствие. Я решил написать ей, но не в Facebook и не по электронной почте, а обычное бумажное письмо, потому что в конечном счете я не придал значения словам Хосе Карлоса и никому не рассказал об истинных причинах закрытия нашего магазина и моего приезда сюда в то время, как мама была на больничном с несколькими трещинами в костях. Я остался без свидетелей, которые поймали бы меня на слове. Полагаю, именно это и имел в виду Хосе Карлос. И я все еще не рассматриваю свою жизнь из окошка.

Я зашел в пакистанский магазин и купил очень толстую тетрадь с белейшими мелованными страницами и гелевую ручку из тех, которыми легко писать. Забавно! Я впервые в жизни стою по другую сторону кассы и покупаю тетрадь вместо того, чтобы продавать. Я вспомнил спор за памятным ужином, когда тот взбесивший меня придурок привел пример с гитлеровским архитектором. Как далеко позади осталась та ночь, и теперь я стою здесь, превратившись в одного из моих покупателей, которых я обеспечивал инструментами для полета фантазии. “Нельзя преобразовать то, что прежде не вообразил,” – пришла ко мне на ум мыслишка. Это довод в защиту чтения, фантазерства и всего такого.

Это, подобно украшению, выведено позолоченными буквами на полке в учебной библиотеке. Здесь есть немеркнущие фразы выдающихся писателей, и, скажу тебе, они мне нравятся, потому что заставляют тебя почувствовать, что ты не один в этом желанном сумраке, пока я хожу по кругу, ломая голову над тем, куда хочу пристроить душу. Но фраза о воображении сильнее прочих отпечаталась в моем мозгу, вероятно, потому, что по словам мамы, я иду по жизни, ища руководство с инструкциями, которым и следую. Конец цитаты. Так или иначе, но это основная формула: представь то, что хочешь, и ищи путь, который приведет тебя к желаемому. Я сторонник строжайшей позологии, потому что, как я говорил, помимо правил я люблю порядок, и знаю, что слова могут все привести в порядок, любую путаницу. [позология (дозиология) – учение о количестве лекарств, которое можно дать больному в один прием] Не стану скрывать, что много раз по утрам, прежде чем прописать себе дозу воображения или, что то же самое, количество чистых страниц, я пребываю в сомнении, а, открыв тетрадь, боюсь, что слова упорядочивают все только внешне, что их блеск лишь маскирует бессмыслицу моей несвязной, беспредметной жизни, похожей на огромный, пустой автобус, всегда ездивший по кругу через одну и ту же остановку, не имея конечного пути. “Ничего, я только начинаю,” – напоминаю я себе, когда падаю духом в своей попытке измениться, и, возможно, я совершу еще немало ошибок. В общем, помимо своего основного дела – изучения английского языка, я еще представлял себе свою размеренную, упорядоченную жизнь и себя самого в этой жизни, но, совестно признаться, многое из того, что приходило в голову и что я чувствовал, столь ничтожно, что ни в какие ворота не лезет. Я задаюсь вопросом, быть может, рассказав обо всем, признавшись в своем стыде, который есть не что иное как маска страха, я обезврежу страх хоть немного, потому что знаю, что именно он много дней отделял меня от мира. Я поставил перед собой цель – не сдаваться, не успокаиваться до тех пор, пока не доберусь до конца, потому что, возможно, в самом конце моей тетрадки находится зеленая дверь из песни, дверь страха, в которую я должен шагнуть. Зачастую у меня кружится голова и думается, что ничего за этой дверью не будет, только пустота или всё то же самое, но я упорно стою на своем. Возможно, пока я реконструирую прошлое, чтобы сориентироваться, я представлю себе, нарисую в воображении, предугадаю будущее, чтобы жить в нем. Как бы то ни было, а я загляну в это будущее, пусть у меня нет ни Хуана Перро, ни слепой матери, которая скажет мне: “Давай! Лети! Открывай для себя неизведанное!” Я увижу его. У меня есть эта чистая тетрадь. “Лаура, когда я испишу ее, тебе, я знаю, захочется ее прочесть”. И это – главное.