Стрелок

Кинг Стивен

— САТАНА! — надрывался кто-то. — ОКАЯННЫЙ! УБЕЙТЕ ЕГО!

— НЕЧИСТЫЙ! — завопил еще один голос. Снова в стрелка полетели палки. Нож ударился о сапог и отскочил. — НЕЧИСТЫЙ! АНТИХРИСТ!

Он прокладывал путь сквозь толпу. Руки его выбирали мишени с пугающей точностью. Тела падали на мостовую. Двое мужчин и женщина. Он бросился в образовавшуюся брешь.

Толпа, этакая процессия перевозбужденных фанатиков, устремилась за ним через улицу к убогонькой продуктовой лавке и цирюльне по совместительству, что располагалась сразу напротив заведения Шеба. Он поднялся на дощатый тротуар и, развернувшись, выпустил оставшиеся заряды в напирающую

толпу. На заднем плане, распластавшись в пыли, лежали Шеб, Элли и все остальные трупы.

Они не дрогнули, не помедлили ни мгновения, хотя каждый выстрел его поражал намеченную цель. Хотя они, может быть, в жизни не видели револьвера, разве что на картинках из старых журналов.

Он отступил, двигаясь плавно, как будто в танце, уклоняясь от летящих в него предметов. На ходу перезарядил револьверы. Тренированные его пальцы делали свое дело быстро и четко — деловито сновали между барабанами и патронташем. Толпа поднялась на тротуар. Стрелок вошел в лавку и закрыл за собою дверь, заперев ее на засов. Стекло в правой витрине разлетелось осколками внутрь. В лавку ворвались трое. Лица их — лица фанатиков — были пусты, в глазах мерцал мутный огонь. Он уложил их всех и еще тех двоих, что сунулись следом за ними. Они упали в витрине, повисли на острых осколках стекла, перекрыв проход.

Дверь затрещала под напором тел, и он различил ее голос:

— УБИЙЦА! ВАШИ ДУШИ! ДЬЯВОЛЬСКОЕ КОПЫТО!

Дверь сорвалась с петель и повалилась плашмя, грохнув об пол. С пола взметнулась пыль. Мужчины, дети и женщины устремились к нему. Опять полетели плевки и палки. Он расстрелял все патроны. Люди валились как кегли. Он отступил в цирюльню, на ходу опрокинул бочонок с мукой и катанул его им навстречу. Выплеснул в толпу таз кипящей воды с двумя зазубренными опасными бритвами на дне. Но толпа напирала, издавая бессвязные бесноватые выкрики. Откуда-то неслись вопли Сильвии Питтстон. Она подстрекала их, и голос ее то вздымался, то падал в заразительном и слепом понукании. Он затолкал патроны в еще не остывшие барабаны, вдыхая запахи мыла и сбритых волос, запах своего пота. Горячий металл обжигал мозоли на кончиках пальцев.

Он выскочил на крыльцо через заднюю дверь. Теперь за спиной у него оказались унылые заросли кустарника, что почти полностью заслоняли городок, грузно припавший к земле с той стороны. Трое мужчин выскочили из-за угла, лица их расплывались в довольных изменнических ухмылках. Они увидели его. Увидели, что он тоже их видит. Улыбки сползли буквально за миг до того, как он скосил всех троих. За ними следом явилась женщина. Она выла в голос. Рослая, толстая. Завсегдатаи пивнушки Шеба звали ее тетушкой Милли. Стрелок нажал на курок. Она отлетела назад и повалилась, похабно раскинув ноги. Юбка ее задралась и сбилась между бедер.

Он спустился по ступеням крыльца и стал отступать в пустыню. Десять шагов. Двадцать. Распахнулась задняя дверь цирюльни. Толпа излилась наружу. Он мельком углядел Сильвию Питтстон. И открыл огонь. Они падали навзничь, ничком. Через перила — в пыль. Они не отбрасывали теней в мертвенном свете багряного дня. Он понял вдруг, что кричит. Он все время кричал. Ощущение было такое, что вместо глаз у него — надтреснутые шарикоподшипники. Яйца, как говорится, прилипли к пузу. Ноги одеревенели. Уши как будто налились свинцом.

Он опять расстрелял все патроны, и толпа устремилась к нему. Стрелка не стало. Остались лишь Глаз да Рука. Сознание не то чтобы отключилось, но отъехало в безучастную

даль. Он замер на месте. Не переставая кричать, перезарядил револьверы, предоставив эту работу своим натренированным пальцам. Если бы только он мог вскинуть руку, рассказать им, что этому трюку он учился почти двадцать пять лет, рассказать им о револьверах и о крови, их благословившей… Только этого не передашь словами. Его руки сами расскажут свои историю.

Когда он закончил перезаряжать, толпа подступила к нему совсем близко, на расстояние броска. Палка ударила ему в лоб, содрав кожу. Проступила кровь. Через пару секунд они схватят его. В первых рядах он заметил Кеннерли, его младшую дочку лет, примерно, одиннадцати, Суби, двух мужиков-завсегдатаев бара, пьянчужку по имени Эми Фельдон. Он уложил их всех. И тех, которые были за ними. Они упали, как огородные пугала. Во все стороны брызнули кровь и мозги.

Остальные в испуге замешкались: на мгновение безликая толпа распалась на отдельные озадаченные лица. Какой-то мужчина бегал кругами, истошно вопя. Женщина с нарывами на руках запрокинула голову к небесам и разразилась безудержным гоготом. Старик, которого первым увидел стрелок, войдя в Талл — он сидел тогда на ступенях заколоченной лавки, — с испугу наложил в штаны.

Он успел перезарядить один револьвер.

А потом он увидел Сильвию Питтстон. Она неслась на него, размахивая деревянными крестами. По распятию — в каждой руке.

— ДЬЯВОЛ! ДЬЯВОЛ! ДЬЯВОЛ! ДЕТОУБИЙЦА! ЧУДОВИЩЕ! УНИЧТОЖЬТЕ ЕГО, БРАТЬЯ И СЕСТРЫ! УБЕЙТЕ НЕЧИСТОГО! ДЕТОУБИЙЦУ!

Шесть раз он нажал на курок. По одному выстрелу — в каждый крест. Дерево разлетелось в щепки. Еще четыре — ей в голову. Она как-то вдруг съежилась, сжалась и задрожала, точно марево жара в пустыне.

На мгновение все замерли, словно актеры в живых картинах, и уставились на нее, пока пальцы стрелка исполняли привычный трюк — перезарядку. Опаленные кончики пальцев горели. На каждом из них проступили уже ровные кружочки ожогов.

Теперь их стало меньше. Он пронесся сквозь их ряды, точно лезвие сенокосилки. Он был уверен, что после гибели этой женщины они должны дрогнуть, но тут кто-то бросил нож. Рукоятка ударила прямо промеж глаз. Стрелок упал. Толпа надвинулась на него этаким злобным сгустком. Он опять расстрелял все патроны, лежа среди пустых гильз. Голова разболелась, перед глазами поплыли темные круги. Он уложил одиннадцать человек. Один раз промахнулся.

Они все же набросились на него — те, кто остались. Он расстрелял четыре патрона, все, что успел перезарядить, а потом они навалились — пинали, били. Он отшвырнул двоих, вцепившихся ему в левую руку, и откатился в сторону. Пальцы его делали свое дело — точно и безотказно. Сильный удар пришелся ему в плечо. В спину. По ребрам. По кончику. Единственный действительно глубокий порез — на ноге. Какой-то мальчишка, совсем пацан, протиснулся сквозь толпу и резанул его по икре. Одним выстрелом стрелок снес ему голову.

Их натиск пошел на убыль. Стрелок продолжал палить. Те, кто еще уцелели, начали потихонечку отступать к полинявшим, разъеденным ветром домам. Руки стрелка исполняли свою работу, точно две неуемных в своем желании услужить собаки, готовые выделывать всякие штуки вам на потеху не раз и не два, а всю ночь напролет. Руки сеяли смерть. Люди падали на бегу. Последний сумел выбраться на ступеньки заднего крыльца цирюльни. Пуля стрелка угодила ему в затылок.

Тишина возвратилась, заполнив бреши в пространстве.