Выбор
Шрифт:
Учебная точка испанской группы на шесть кандидатов: каждой комната отдельная. А новенькой, запасной, комнаты не выпало. Потому дополнительную кровать в коридоре поставили. И ничего страшного. Тут все свои. Посторонних нет. Потому в отдельной комнате или в общем коридоре – велика ли разница? Возле кровати – тумбочка. В стенке – гвоздь. Зубную щетку – в тумбочку. Шинель – на гвоздь. Солдатский вещмешок – под кровать. А на стенку у кровати она кнопочками приколола портрет товарища Сталина.
Операторы в бункере – не абы кто, а лучшие флотские акустики. Любому из них шум винтов за
Вот таких ребят, лучших из тех, кто на флотах отслужил, сюда забирают. Работа не из легких: ежовы гости голяком по коридорам и залам галопом скачут, телесным зудом гонимы, поди уследи, кто в какой комнате. Фонограммы выступлений ответственных товарищей из НКВД давно сняты на партийных конференциях и съездах и анализу подвергнуты многоплановому, так что акустики голоса различают. Но только до тех пор, пока гости не перепьются. А они перепиваются. И быстро. Потому часто товарищу Сталину просто обрывки фраз докладывать приходится: с перепою у ежовых гостей голоса тускнут, сипят и скрипят непредсказуемо, и каждый раз на разный манер. Товарищ Сталин с пониманием относится и требует достоверности: лучше не определить говорящего, чем определить неправильно.
Но и это не все. Важно знать, кто сказал, что сказал, но еще важнее – кому. Потому система придумана: куклы резиновые заказаны с номерами. Кукла № 1 мордочкой и фигурой на Николая Ивановича Ежова похожа. Для пущей схожести – звезды маршальские подрисованы на куклином воротнике. Других кукол – стадо. Номера – как в американском футболе: меньше номер – важнее гость. А потом кукол расставляют по комнатам и коридорам макета необозримой квартиры. Дальше просто – товарищ Трилиссер минуту назад прослушивался в помещении №41, сейчас его голос слышится в помещении №24. Соответственно кукла №9, весьма на товарища Трилиссера похожая, переставляется на макете из одного помещения в другое. Гостей каждый вечер – до сотни и более. Каждую минуту они перемещаются по комнатам, залам и коридорам, как стеклышки в калейдоскопе. Соответственно перемещают и кукол на макете. Каждую минуту автоматическая фотокамера с потолка фиксирует положение кукол. Потом с определенной долей точности можно установить, что именно сказал товарищ Трилиссер в помещении №24 в 23 часа 51 минуту и кто при этом присутствовал. А сказал товарищ Трилиссер следующее:
– Что этот кавказский Гуталин делает! Что делает! Он режет глотки профессионалам. Ну хорошо, он всех нас перережет. А дальше что? Что, скажите мне, дальше? Сможет ли он без нас, без профессионалов?
– Недавно Яшку Серебрянского взяли. Это же чекист хрустального выбора.
– Брось. Я знаю Серебрянского. Крыса. Скорее бы Гуталин его шлепнул. Если бы у Гуталина были мозги, то Яшку Серебрянского надо не стрелять в сталинском подвале, а против нас выпустить. Спасая свою шкуру, Яшка Серебрянский всех нас перегрызет, всех передушит.
Ложатся отчеты на сталинский стол. «Я знаю Серебрянского. Крыса… Если бы у Гуталина были мозги… Яшка Серебрянский всех нас перегрызет, всех передушит…»
– Товарищ Холованов, враги сомневаются, есть ли у Гуталина мозги. Я вынужден врагов разочаровать: у Гуталина мозги есть. Где Серебрянский?
– Товарищ Сталин,
– Выпустить. И спустить на своих, на ежовцев.
– Есть – выпустить! Есть – спустить!
– Я последую совету товарища Трилиссера, я спущу Серебрянского на его вчерашних друзей. А самого Трилиссера пора брать.
– Есть – брать Трилиссера. А Ежова?
– Пусть гуляет. Ежова – последним. Неопределенность – хуже всего. Пусть гуляет в неопределенности. И приготовьте Ежову новые унижения.
– У меня, товарищ Сталин, целый каскад унижений для Ежова заготовлен.
– Вот и действуйте. А перспективу не теряйте. Как вы теперь понимаете свою главную цель?
– Главная цель – новый шеф НКВД товарищ Берия.
– Правильно. Что сделано?
– Бункер у бериевского дома строится с опережением графика…
– Хорошо.
– …Нами завербованы начальник бериевского спецпоезда Кабалава, его заместитель, один из шифровальщиков, кочегар паровоза и содержатель бериевского походного гарема, евнух.
– От имени кого вербовали?
– Начальник бериевского спецпоезда Кабалава завербован от имени польской разведки. В случае чего, если Берия заподозрит неладное, то даже под пытками Кабалава будет признаваться, что работал на поляков, а о нашем существовании Кабалава не подозревает. И еще: в случае необходимости мы можем его арестовать и расстрелять как польского шпиона. Доказательства в наших руках. Остальных мы вербовали от имени германской и британской разведок. В случае чего и товарищу Берия можно обвинение предъявить: что же ты вокруг себя польских, английских и немецких шпионов не выявил?
– Хорошо. Но кроме вербовок надо приставить к товарищу Берия людей, которые его ненавидят. Но так приставить, чтобы Берия был уверен: каждого человека он сам выбрал. Нужно обложить его кольцом тайных завистников и ненавистников.
– Обложим, товарищ Сталин.
– И Завенягина тоже.
Убить человека легко.
Приказали – убил.
Только надо аккуратность проявлять, чтобы конфуза не вышло. Когда вопрос ребром: убивать – не убивать, удостовериться следует, он ли?
Посмотрел Холованов на фотографию в личном деле: красавец майор государственной безопасности с орденом на груди, со знаками различия армейского полковника. Потом на оригинал зрачки поднял. Нет сходства. Взяли человека всего тринадцать дней назад. Всего две недели не кормили, да и то неполные две недели, а он уже никак на свою фотографию не похож. Со скелетом больше сходства. Кормить его было незачем, все равно – расстрел. Результат: лицо не похоже на то, которое с фотографии смеется. Вдобавок ему еще и «черные глазки» сделали – расквасили морду до сплошной синевы с черными отливами. Из белого лица – черное. А волосы, наоборот, из черных смоляных – теперь белые, стариковские.
И по форме его не узнать: орден рвали – гимнастерку не жалели, а петлицы полковничьи вместе с воротом отодрали. Пороли его шомполами пулеметными, одежды не снимая, потому весь он в клочьях одежды и шкуры своей. Все это в крови ссохлось в единый монолит. Сапоги его командирские еще в день ареста охрана сдернула и загнала на Тишинском рынке. Вместо сапог солдатские ботинки стоптанные: грязные, рваные, вонь испускающие. Как положено – без шнурков. Тут два резона: чтоб не сбежал и чтоб не удавился. Не велено отсюда бежать. И давиться не велено. Рабоче-крестьянскую пулю слопай, если прописано, а сам своей жизнью распоряжаться не моги. Не ты ей хозяин.