Жалитвослов
Шрифт:
— Подойди, — коротко сказал он, и вслед за этим раздалось:
— Флорентиец.
Буффальмакко приблизился к столу и увидел, что из глубокого кресла смотрит на него неподвижными, глубоко посаженными глазами коротковолосый широколицый человек, одетый в черное, с золотой цепью на груди. Это он произнес второе слово, он назвал его флорентийцем, и Буффальмакко узнал его: то был Бонифацио делла Герардеска, кондотьер и полновластный государь Пизы, потомок страшного Уголино, которого, по слухам, пизанцы уморили голодом в башне вместе со всем семейством. Бонифацио, сын графа Герардо, восстановившего в городе
— Ты пишешь фрески, флорентиец, пишешь хорошо, — проговорил он негромко, словно не к нему обращаясь. — Так про тебя говорят.
Буффальмакко молчал. Его вызвал в Пизу не Альберичи, — отпрыск Уголино вызвал его расписывать Кампосанто.
— Говорят также, что работаешь ты быстро, — продолжал негромкий голос Бонифацио, — так быстро и хорошо, что многие приглашают тебя. И другое я слышал о тебе — множество историй, некоторые довольно смешные.
Буффальмакко поднял голову, но даже намека на улыбку не было в неподвижных глазах пизанского властителя.
— Люди болтают, — сказал Буффальмакко наконец.
— А вот у нас нет хороших живописцев, — словно бы не услышав его, продолжал Бонифацио. — И нужно приглашать флорентийцев, чтобы сделать что-то стоящее. Так, Альберичи?
Тот молча склонил голову.
— Нужно расписать Кампосанто, — продолжал Бонифацио, глядя прямо в глаза Буффальмакко, — а живописцев нет. Пригласили маэстро Траини… флорентийца. Он написал «Страшный суд», написал хорошо. Но Кампосанто большое. Нужно написать еще кое-что. К кому обратиться? Кого позвать? И решили вызвать тебя… флорентийца.
— Сможешь ли? — подал голос Альберичи. — Маэстро Траини с похвалой отозвался о тебе.
— Что нужно изобразить? — спросил Буффальмакко.
И после паузы отозвался негромкий голос Бонифацио делла Герардеска:
— «Триумф Смерти».
Так Буффальмакко узнал, что ему предстоит писать. Тема не смутила его, ведь он уже знал, что ему предстоит расписывать стены, окружающие погребения, и что, в конце концов, само Кампосанто, как не воплощенный триумф Смерти? Но, идя к дому художника Франческо Траини, где ему надлежало остановиться, он все же сомневался, не скоро ли дал свое согласие. Все-таки писать на такие сюжеты ему еще не доводилось. Но замысел сразу же родился в нем, и он уже знал, что возьмется. И в ответ на его кивок Альберичи уронил:
— Тогда иди, — и вслед за этим раздался голос Бонифацио:
— Живописец.
Итак, живописцем и флорентийцем назвали его. И нет пизанских живописцев, чтобы написать «Триумф Смерти». Трое юных охотников однажды повстречали в лесу троих мертвецов. И сказали мертвые живым: что ваши слава, наслаждения, суета земная? Завтра вы станете как мы. Полуразложившиеся трупы, кишащие червями, — это и были те юные охотники через пару лет. Сколько раз он слышал эту историю от бродячих проповедников, от ученых монахов. И теперь услышал от самого властителя Пизы. Услышать-то услышал, но писать… Не скоро ли он, живописец флорентийский, дал свое согласие?
Траини сам открыл ему, и мгновенная радость отразилась на его исхудавшем лице. Отразилась всего
— Взгляни, — говорил Траини, беря свечу и показывая на стены. — Что ты думаешь? Завтра ты увидишь все, но сейчас… что ты думаешь?
Буффальмакко подошел близко к одному наброску, изображающему человека, которого за волосы вытаскивал из могилы грозный ангел. Лицо у человека было искажено от испуга и боли. Движение, гримаса — все было передано мастерски.
— Это хорошо, Франческо, — произнес он, не отрывая глаз от рисунка.
И снова мгновенная радость озарила впалые глаза Траини.
— Я все время вспоминаю учителя, — заговорил он с жаром. — Помнишь, как он говорил нам о пропорциях, правдивости изображения, говорил, что нужно отображать жизнь. Его слова не выходили у меня из головы, когда я рисовал эту фреску. — Он вдруг запнулся и спросил: — Ведь ты помнишь, Буонамико?
Конечно, Буффальмакко помнил и учителя, и его слова. Но уже тогда, в годы учения, ему казалось, что следовать этим словам значило стреноживать себя, как стреножил себя сам учитель, полностью оставив кисть и отдавшись искусству мозаики. Единственный мастер в городе, он был завален заказами, приносившими ему кучу денег. Потому-то Буффальмакко помнил и другие слова наставника, произносимые вечно скрипучим голосом: «Всегда идите туда, где больше заплатят.» Нет, не только о пропорциях говорил им Андреа Тафи. Может быть, поэтому на его картинах не встретить было смешных зверюшек.
— Я помню, — мягко сказал Буффальмакко, беря в руки другой картон. — Смотри, вот это у тебя смешно вышло.
И вдруг увидел, как в страхе отшатнулся от него Траини.
— Смешно? Где смешно? Нельзя этого, нельзя.
— Почему же? — удивился Буффальмакко.
— Ты не понимаешь? Это же «Страшный суд». А ты хочешь, чтобы покатывались со смеху, глядя на него? Ты неисправим, Буонамико. Как ты будешь писать «Триумф Смерти»?. Завтра мы пойдем в Кампосанто, и ты увидишь мою фреску. Тебе нужно будет писать на другой стене, но необходимо единообразие, все должно быть выполнено в едином стиле. Я подскажу, как надо. Помни слова учителя — мерою всему избери разум и не отступай от него…
— Над чем ты сейчас работаешь? — прервал его Буффальмакко. Дорожная усталость начинала сказываться, его клонило в сон. Траини, словно очнувшись, взглянул на него в изумлении.
— Разве ты не видишь? — тихо спросил он. — Оглядись вокруг. Я пишу «Ад» — и совсем не сплю.
Буффальмакко устало потрепал его по плечу.
— Пойдем спать, Франческо.
— Ты спи, — откликнулся тот, — а мне нужно кое-что доделать. — И добавил смущенно: — Я так рад, что ты приехал.
Всю ночь напролет сквозь сон слышались Буффальмакко бормотание и вздохи полуночника, изведенного бессонницей.